БЛОК 1: Первые шаги и становление ученого

Сергей Викторович, как в переломные 1990-е годы выпускник тюменского мединститута выбирал специальность? Почему именно дерматовенерология, которую многие тогда считали рутинной, консервативной и сугубо «внешней» дисциплиной?

Да, вы правильно заметили – это были 90-е. Время, когда многое в жизни происходило случайно. Впрочем, случайность, подтверждённая дважды, – это уже закономерность.


Первый раз судьба вмешалась в 16 лет. Я был спортсменом школы олимпийского резерва и совершенно спокойно шёл поступать на физкультурный факультет: спортивные результаты шли впереди меня, а мне оставалось только вовремя прийти на экзамены.

Но дорога туда проходила мимо медицинского института. У входа я встретил знакомую девушку, и как выяснилось, это существенно повлияло на мою профессиональную биографию. Она шла сдавать химию, а я учился в химико-биологическом классе, и она предложила: «Гольцов, пошли со мной. Ты же химик, поможешь мне билет написать – и дальше пойдёшь на свой спорт».

Отказать красивой девушке в 16 лет я, разумеется, не смог. Копию моих документов быстренько сделали, мы сели рядом, я написал сначала её билет, а потом, чтобы нас не разоблачили, пришлось написать и свой. После чего побежал сдавать лёгкую атлетику в университет.

Через несколько дней по дороге на экзамен по плаванию снова встречаю её возле мединститута.

— Ну что, идём дальше?
— Куда?
— Ты же химию сдал. Остались биология и литература.

Так мы оба и поступили: она – немного с моей помощью, а я – в значительной степени с её. Кстати, она потом сделала прекрасную карьеру в медицине. Иногда думаю: может, снова предложить ей помощь? Хотя, пожалуй, теперь она справляется и без меня.

Окончательно всё решила мама. Я спросил её, кем она хочет видеть сына – врачом или тренером. Был уверен, что она скажет «врачом». Но мама подумала и ответила: «Конечно, тренером. Ты же всю жизнь в спорте». Подростковый максимализм сработал мгновенно: «А вот назло тебе буду врачом!»

Так что в медицину я пришёл из чувства противоречия, а остался, похоже, на всю жизнь. Позже я понял и мудрость мамы, и масштаб её маленькой провокации.

С дерматовенерологией история повторилась. В 1996 году, ещё до прихода на кафедру, я случайно познакомился с Сергеем Львовичем Матусевичем – тогда доцентом, сегодня заведующим кафедрой. Это один из тех людей, встреча с которыми определяет и профессиональную траекторию, и представление о том, каким вообще должен быть врач.

Поэтому, я не выбирал дерматовенерологию. Сначала я выбрал человека и образ врача, которому захотелось соответствовать. А уже потом оказалось, что специальность, считавшаяся консервативной, ведёт невероятно глубоко – в иммунологию, клеточную биологию, генетику и устройство живых систем.

Так две случайности стали профессией, а профессия – судьбой.

Какими были ваши годы интернатуры и первые самостоятельные приемы в Тюмени? Что сильнее всего удивляло молодого доктора, когда классическая теория из учебников сталкивалась с суровой клинической реальностью тех лет?

Мои первые шаги в дерматовенерологии пришлись на эпидемию сифилиса 1990-х – и я «нырнул» в неё сразу и с головой. Работал помощником врача, лаборантом кафедры, продолжал учиться в институте и вместе с наставником принимал до сорока пациентов в день, работая в Областном кожно-венерологическом диспансере – это была великолепная школа.

Очень быстро я понял, что пациент почему-то не обязан болеть так, как написано в учебнике. Болезни смешивались, маскировались, люди недоговаривали, симптомы обманывали и каждый день требовалось думать, принимать решения, а не вспоминать страницы учебника. Тогда я впервые почувствовал вкус врачебного сомнения. И довольно рано понял: вот это всё – моё.

Дерматология 90-х и дерматология сегодняшняя — это две разные планеты. Если раньше врач лечил преимущественно «глазами и рецептурными болтушками», то как цифра, дерматоскопия, генетика и клеточные технологии изменили эту специальность сегодня под вашим началом?

Моя дерматология складывалась слоями. Сначала теория на кафедре кожных болезней. Потом настоящая клиническая жизнь в областном кожно-венерологическом диспансере под руководством крутейшего организатора здравоохранения – главного врача Стрельникова Александра Павловича, его, к сожалению, уже нет с нами. Затем преподавание, где я довольно быстро понял, что хороший преподаватель это не тот, кто много знает, но и кто умеет «работать руками». И наоборот.

Следующим этапом стала собственная клиника, которой скоро исполнится 25 лет. Именно она дала мне то, чего часто не хватает исследователю: огромный массив наблюдений, возможность годами следить за пациентами и, что немаловажно, ресурсы для собственных исследований. Наука вообще довольно дорогое хобби, особенно если относиться к ней серьёзно.

А дальше, Вы правы, взгляд постепенно перемещался от поверхности кожи внутрь: дерматоскопия, иммунология, проточная цитометрия, клеточные технологии. В какой-то момент мне стало недостаточно знать, как выглядит болезнь. Захотелось понять, что в этот момент делают клетки и почему они ведут себя именно так. Из этого вопроса в конечном счёте и выросла моя теория – фенотипическая дерматология.

БЛОК 2: Уникальный «Атлас наблюдений» и глубинная наука

Ваш знаменитый фотоатлас «Дерматовенерология. Наблюдения в фотографиях» стал настольной книгой для сотен практикующих врачей. Как родилась идея фиксировать каждый редкий случай? Сколько лет, сил и километров по Тюмени и области ушло на то, чтобы собрать этот бесценный визуальный архив?

О, спасибо за этот вопрос! Но сначала я бы предложил мысленно поаплодировать моим пациентам, которые согласились фотографироваться и разрешили опубликовать свои снимки в книге. Атлас вышел трёхтысячным тиражом, так что эти люди действительно послужили медицинской науке в буквальном смысле – показав себя другим.

А началось всё ровно 40 лет назад, когда подростком я записался в фотокружок. Многие помнят возможности фотографии тех времен. Плёнка, 36 кадров, тёмная комната, красный фонарь, запах проявителя… Фотография сначала учила терпению, а уже потом – видеть.

Правда, первое занятие едва не стало последним. На перекличке преподаватель несколько раз вызывал какого-то Огурцова. Я сидел и думал: «Надо же, фамилия какая». Наконец он подошёл ко мне: «Огурцов, ты почему молчишь?» Оказалось, Огурцовым был я. К счастью, фотографию я из-за этого не бросил.

Позже камера стала частью моей врачебной работы. За годы практики передо мной прошли десятки тысяч кожных заболеваний, около 8000 случаев я сфотографировал, а в атлас вошло всего 500. Представляете сколько ещё осталось? Так что можно продолжать издавать серию атласов.

Кстати, многие редкие дерматозы удалось встретить и снять далеко от Тюмени, во время экспедиций по миру. Мне вообще кажется, что у фотоаппарата и микроскопа много общего. И там, и там есть рамка, которая заставляет внимательно смотреть на маленький фрагмент огромного мира. А наука начинается со способности посмотреть на привычное так, словно видишь это впервые.

В предисловии к своим научным трудам вы цитируете мысль о том, что между первой книгой и глубоким пониманием сути клинического процесса прошло 14 лет. В какой момент вы поняли, что симптом — это лишь верхушка айсберга, и сформировали собственную революционную теорию «Фенотипической дерматологии»?

Да, я заядлый толстовец. У Толстого есть замечательная мысль: между написанием «Войны и мира» и пониманием того, о чём эта книга, у него прошло четырнадцать лет. Мне эта история очень близка в жизни, работе, да и науке…

Ведь с дерматологией получилось так же. Сначала я учился распознавать болезни, потом их лечить, затем много лет фотографировал и систематизировал увиденное. А в какой-то момент… я снова встретил наставника. Им оказался профессор Теслинов Андрей Георгиевич – мой друг и человек, у которого я учился не столько получать ответы, сколько правильно ставить вопросы. И тогда я понял: мы великолепно описываем то, что видим на коже, но гораздо меньше знаем о том, почему именно это возникло.

Пятно, папула, бляшка – это ведь уже финал огромного количества событий. Мне захотелось спуститься этажом ниже – к клеткам и их взаимодействиям. Так постепенно и родилась фенотипическая дерматология, как попытка перейти от описания симптома к пониманию поведения клеток, которое этот симптом создаёт.

Революционной я её, пожалуй, называть не буду. Это пусть решают другие. Я просто однажды перестал довольствоваться тем, что вижу.

В дерматологии есть профессиональный скепсис: кожные хронические заболевания считаются неизлечимыми до конца, их можно лишь ввести в ремиссию. Каково врачу работать в сфере, где победу нельзя зафиксировать раз и навсегда? В чем вы находите профессиональный азарт?

У дерматологов есть старый анекдот. Молодой доктор прибегает к учителю:

— Поздравьте меня! Я вылечил пациента, который ходил к вам двадцать лет!
— Эх, бестолочь… Такого хорошего человека вылечил. А я им двадцать лет кормился!

Но если серьёзно, хронические болезни кожи действительно научили нас профессиональному смирению. Дерматология во многом подошла к потолку своих привычных возможностей: мы прекрасно видим симптомы, умеем их классифицировать, располагаем огромным арсеналом терапии – но всё ещё недостаточно понимаем поведение живых клеток, которые эти симптомы создают.

Поэтому победа здесь не всегда означает «вылечил навсегда». Иногда это годы ремиссии, возвращённое качество жизни и доверие пациента. В дерматологии психологический контракт между врачом и пациентом вообще не менее важен, чем рецепт. Ещё Чехов писал, что, если добрый доктор заходит в палату – больным становится легче. А это уже победа!

А профессиональный азарт для меня в другом. Настоящий доктор существует сразу в трёх ипостасях: врач, учёный и преподаватель. Лечить то, что умеешь; изучать то, чего пока не понимаешь; и рассказывать другим о том, что удалось понять. Вот, пожалуй, этот круг мне до сих пор и не надоел.

Вспомните самый сложный или прорывной случай из вашей тюменской практики. Пациента, диагноз которого долго не поддавался разгадке, но ваше точное клиническое решение буквально вернуло человеку качество жизни?

Вы знаете, от меня здесь, наверное, ждут красивой истории о редком диагнозе и блестящем излечении. Но я всё ещё немного во власти нашего предыдущего вопроса, поэтому вспомню другой случай почти тридцатилетней давности, времён эпидемии сифилиса.

Я был молодым ординатором. Однажды ко мне пришла роскошная женщина – у её мужа на профосмотре обнаружили сифилис, и её вызвали как половой контакт. Но пришла она не одна, а с молодой красивой девушкой. Я сначала решил – дочь. Оказалось, служанка, которая раз в неделю убирала их квартиру. Получив повестку, хозяйка проявила удивительную предусмотрительность и решила прихватить её с собой.

Осмотр показал, что предусмотрительность была не напрасной: девушка тоже оказалась больна. Я приготовился к тому, что мой кабинет сейчас станет эпицентром семейной катастрофы. Но ничего подобного. Женщина совершенно спокойно попросила назначить им обеим самое лучшее лечение и даже стала утешать девушку. Тут уже не выдержал я:

— Простите, но как вы можете так спокойно относиться к измене мужа?

Она подняла упавший шёлковый платок, аккуратно привязала его к сумочке, посмотрела на меня и сказала:

— Доктор… вы же видели моего мужа?

— Видел.

— Согласитесь, он у меня такой красивый…

Потом посмотрела на девушку и добавила:

— Как же она могла ему отказать?

:)

Вот тогда я окончательно понял: медицина гораздо шире учебника. Болезни часто довольно предсказуемы, а вот люди – практически никогда.

БЛОК 3: Рождение Cellgel и союз тюменских умов

История создания ранозаживляющего геля Cellgel («Цельгель») прочно вошла в историю сибирской науки. Как складывалась ваша совместная работа с выдающимся ученым-иммунологом, профессором Юрием Геннадьевичем Суховеем? Что было самым сложным на пути от фундаментальной гипотезы в лаборатории до реального флакона в аптеках?

Самые удивительные вещи вообще рождаются на стыке. Так получилось и у нас с профессором Юрием Геннадьевичем Суховеем. Когда мы познакомились в 1998 году, для меня это был настоящий вау-эффект. Яркий, современный, невероятно активный, временами эпатажный человек и, при этом, он рассказывал о клетках так, что можно было потерять сознание, просто заслушавшись.

А меня тогда уже мучил настоящий научный зуд: что происходит там, в глубине кожи, прежде чем она краснеет, зудит, покрывается пузырями? Почему человек в ходе эволюции практически утратил способность к полноценной регенерации, которой обладают некоторые другие живые организмы? Почему наша кожа часто восстанавливается через рубец?

С этими вопросами дерматолога я и пришёл к профессору-иммунологу. Так возник очень продуктивный научный тандем, который просуществовал много лет и породил целый ряд разработок – Cellgel лишь одна из них.

Причём придумать гипотезу оказалось едва ли не самой простой частью. Гораздо труднее превратить её в воспроизводимую технологию, пройти путь патентов, исследований, производства, регистрации и однажды, тут Вы правы, увидеть настоящий флакон на аптечной полке. Между идеей и продуктом лежит пропасть длиной в годы.

Потом наши научные дороги разошлись. Такое бывает. Возможно, двум исследователям со временем действительно становится мало интеллектуального воздуха на двоих. Но Юрия Геннадьевича я всегда вспоминаю с большим теплом и благодарностью. Именно он когда-то открыл мне дверь в мир клеточных технологий. А я, как выяснилось, вошёл туда надолго. А ещё я скучаю по нашим научным диалогам, спорам и согласиям.

Создать инновационный биопрепарат в регионе с нуля — колоссальный вызов. Кто еще из тюменских ученых, соратников и единомышленников стоял за этим проектом, и чувствовали ли вы сопротивление или, напротив, сильную поддержку местной академической школы?

У любого открытия есть очень простой способ установить круг причастных – надо просто перевернуть патент. На его обороте всё честно написано. Если говорить о Cellgel, авторами разработки стали сотрудники лаборатории Юрия Геннадьевича – Ирина Генриховна Унгер, Елена Геннадьевна Костоломова, сам профессор Суховей и ваш покорный слуга. Поэтому приписывать эту историю одному человеку было бы и неправильно, и несправедливо.

Но придумать и запатентовать технологию – это одна история. Совсем другая – взять на себя ответственность патентообладателя и довести разработку до реального продукта. Потому что патент сам по себе – всего лишь очень красивый лист бумаги. В худшем случае подходящий для стены в туалете. Его ценность появляется тогда, когда описанная в нём технология действительно работает, воспроизводится, проходит исследования, регистрацию, производство и в конце концов оказывается в руках врача и пациента.

Что касается сопротивления… Я бы не называл это сопротивлением. Научная среда по своей природе консервативна и, пожалуй, это правильно. Хоть и не всегда приятно :) Новая идея сначала должна вызвать сомнение, потом выдержать проверку и только после этого получить право называться новой.

А поддержка? Она была. Но главным сторонником проекта всё-таки пришлось стать мне самому. И, как показала дальнейшая история, для начала этого было вполне достаточно.

БЛОК 4: Внутренняя дихотомия: Кто вы?

Вы автор фундаментальных теорий, разработчик системы Matrix GO, изобретатель и при этом практикующий клиницист с огромным стажем. Кто в вас побеждает в ежедневной борьбе: ученый-теоретик, видящий глобальные биосистемы, или жесткий практик, которому нужно помочь конкретному человеку здесь и сейчас?

А они у меня не борются. Более того, я сам с некоторым подозрением отношусь к врачу, который совсем не учёный, и к учёному-медику, который давно не видел пациента.

Практика постоянно подбрасывает мне вопросы, на которые не отвечает учебник. Учёный внутри начинает зудеть: «А почему так?» – и тащит меня в лабораторию. Там рождается гипотеза, потом эксперимент, иногда теория. А затем практик довольно бесцеремонно спрашивает: «Прекрасно. И что из этого получит конкретный пациент?» В этом круговороте я и существую много лет.

Но, если уж выбирать, кто главный, то, наверное, всё-таки врач. Потому что именно пациент задаёт первый вопрос. Учёный во мне просто не позволяет удовлетвориться первым попавшимся ответом. :)

Ну а Matrix GO – это скорее успешная попытка организовать пространство себе и моим коллегам. Избавить врача от бумажной рутины – уже большой результат :)

Бывало ли так, что живая практика безжалостно рушила красивую и стройную научную гипотезу? И наоборот — когда интуиция врача у операционного стола приводила к открытию, меняющему медицинские парадигмы?

Как говорится, если спорят наука и практика, то надо выкинуть… науку. Конечно, бывало. И это самые полезные поражения в жизни исследователя. Влюбиться в собственную гипотезу очень легко: она красивая, стройная, всё объясняет до момента, пока не приходит пациент и не портит тебе всю теорию.

Но именно с этого часто и начинается настоящее исследование. Потому что задача учёного – не доказать, что он прав, а понять, почему оказался неправ. У меня вообще многие научные идеи рождались не в лаборатории, а в диалоге с пациентом и врачебного раздражения: «Почему здесь всё происходит не так, как должно?»

Несмотря на то, что сам уже давно теоретик, я доверяю факту больше, чем самой красивой концепции. Теория обязана выдерживать реальность. Реальность выдерживать теорию не обязана.

Инноватор — это всегда одиночка, плывущий против течения. Когда вы только предлагали методы клеточного заживления или тотальной цифровизации клиники, с чем вы сталкивались чаще: с консерватизмом среды или со скепсисом коллег? Что давало силы стоять на своем?

И с тем, и с другим, и с третьим. Но в этом как раз и есть радость рождения нового.

Я вообще хорошо отношусь к здоровому консерватизму. В отличие от нигилизма, он создаёт необходимое напряжение: тебя заставляют объяснять, доказывать, перепроверять. А значит находить слабые места собственной идеи раньше, чем это сделает жизнь и практика.

Сейчас примерно это происходит с моей теорией – фенотипическая дерматология. Она родилась на стыке дерматологии, цитологии, иммунологии и даже концептологии – поэтому реакции бывают самые разные: от живого интереса до категорического неприятия.

Можно, конечно, обидеться и объявить себя непризнанным гением. Но это ужасно непрактичное решение. Гораздо интереснее использовать критику как точильный камень: уточнять формулировки, искать шероховатости, усиливать аргументацию.

В конце концов, мне ведь не нужно доказать, что моя теория прекрасна. Мне нужно понять, позволяет ли она точнее увидеть конкретного пациента и сделать лечение более индивидуальным. А это, согласитесь, вызов посерьёзнее борьбы с консерваторами.

Если расширить этот вопрос: кто вы по своей внутренней механике — одиночка-первопроходец, лидер, ведущий за собой команду, или холодный, отстраненный наблюдатель, беспристрастно анализирующий клетки и факты? Как эти архетипы уживаются в одном человеке?

Сложный вопрос. Но мне помогли разобраться в себе 28 лет научной работы – это, если пользоваться нашей сегодняшней системой мер, ровно два толстовских цикла по 14 лет.

Первый период я преимущественно наблюдал. Пациентов, болезни, клетки, людей, природу. Потом одного наблюдения мне уже стало недостаточно, – захотелось понимать, почему всё устроено именно так. Этим, собственно, я занимаюсь до сих пор.

Чтобы увидеть новое, мне действительно нужно одиночество. Но, чтобы превратить увиденное в реальность нужна команда. А чтобы не начать слишком верить самому себе – холодный наблюдатель. Наверное, моя внутренняя механика проще всех этих архетипов: сначала наблюдать, потом сомневаться, затем пытаться понять. И только после этого — действовать. Хотя иногда, я нарушаю последовательность. Я же живой…

БЛОК 5: Философия жизни врача

Существует мнение, что врач — это не просто диплом, а особый способ существования, подчиняющий себе личность. Профессия дерматолога определила ваше мировоззрение, или, наоборот, ваша уникальная внутренняя философия когда-то привела вас в медицину?

Как говорил Жванецкий, времена сейчас такие, что врач и пациент смотрят друг на друга одинаково– с надеждой. И в этой шутке, как обычно у Жванецкого, подозрительно много правды.

Мне кажется, профессию мы выбираем только в молодости. Потом она начинает выбирать нас сама: постепенно меняет характер, привычки, отношение к людям и даже правила поведения в обществе.

Дерматология в этом смысле коварна. Через несколько лет ты уже не можешь просто посмотреть на человека. Ты автоматически оцениваешь цвет кожи, симметрию лица, ногти, волосы… Иногда хочется сказать: «Не волнуйтесь, я сейчас не врач». Но глаза-то бегают-сканируют.

А как венеролог я никогда не здороваюсь с бывшими пациентами первым. Исключительно из врачебной этики – дабы не скомпрометировать человека знакомством со мной. Иногда идёшь навстречу старому пациенту, узнаёшь его, он узнаёт тебя – и оба старательно изображают, что впервые видят друг друга. Идеальная конфиденциальность.

Так что кто кого выбрал — я медицину или медицина меня, — теперь уже не разобраться. Слишком давно живём вместе. И, судя по всему, разводиться никто не собирается.

Вы ежедневно соприкасаетесь с уязвимостью, болью и надеждой. Как этот опыт влияет на ваше восприятие ценности времени и человеческой жизни? Помогает ли медицинский взгляд оставаться хладнокровным в критических ситуациях (например, посреди океана) или, напротив, обостряет эмпатию?

Взгляд, не уверен. А вот юмор, ещё и медицинский, пожалуй, да. Вот сами посудите. Лет тридцать назад я заведовал стационаром кожно-венерологического диспансера. Тогда сифилис лечили не только антибиотиками – применяли и пиротерапию, то есть искусственно повышали температуру тела.

Метод, кстати, имеет славную историю. Когда-то больных сифилисом вообще заражали малярией, чтобы вызвать высокую лихорадку, а потом лечили уже малярию. Если вы подумали: «Какая дичь», – не торопитесь: за разработку маляриотерапии Юлиус Вагнер-Яурегг в 1927 году получил Нобелевскую премию.

У нас, конечно, всё было гуманнее – использовали пирогенал. Почти малярийный комар, только в ампуле.

И вот однажды произошло то, что особенно любит медицина: изменились единицы измерения дозы, а привычка осталась прежней. В результате пациент получил дозу, многократно превышавшую необходимую.

Через некоторое время отделение превратилось в филиал цирка дю Солей: температура за сорок, судороги, реанимационная бригада, медсёстры в режиме многоголосья. Соседи по палате, которым обещали «комплексное лечение сифилиса», внимательно наблюдали происходящее и, судя по лицам, были готовы немедленно пересмотреть своё информированное согласие.

Но нам повезло. Пациент оказался человеком крепким. И, что немаловажно, очень большим – 160 килограммов. Есть народная мудрость: «Пока толстый сохнет — худой сдохнет». Никогда не думал, что однажды стану свидетелем её клинической апробации.

Пациента спасли, он быстро восстановился. А некоторые соседи по палате после увиденного неожиданно сообщили, что у них уже вообще ничего не болит.

С тех пор я вынес три урока. Медицина развивается. А вместе с ней меняются единицы измерения. И медсёстрам об этом желательно сообщать первым.

А если серьёзно, врачебное хладнокровие – это не отсутствие эмпатии. Скорее способность не дать собственному страху помешать тебе действовать. А юмор иногда позволяет выдержать то, к чему невозможно привыкнуть.

Поэтому на вопрос, помогает ли медицина сохранять спокойствие посреди океана, отвечу: помогает. Но в аптечку я всё равно беру с собой… весельчака. А дозировки читаю особенно внимательно.

Дерматолог видит человека буквально «насквозь» через его кожу — зеркало внутренних процессов и эмоций. Можно ли сказать, что ваша жизненная философия — это умение видеть за любыми внешними проявлениями глубокую, скрытую суть вещей, причем не только в медицине, но и в людях, искусстве, мире?

Да я вообще ходячий рентген. Вы список моих учителей видели? А я ведь далеко не всех перечислил.

Если серьёзно, профессия действительно приучает смотреть чуть глубже первого впечатления. Дерматолог быстро понимает: то, что находится на поверхности, почти никогда не объясняет происходящее целиком.

Со временем эта привычка распространилась и на всё остальное – людей, фотографию, путешествия, науку. Мне всегда интереснее не что я вижу, а почему оно стало именно таким.

Правда, с людьми рентген иногда даёт сбои. Поэтому я предпочитаю сначала наблюдать, потом делать выводы. Особенно если человек одет :)

Вы часто берете на себя колоссальную ответственность — и у операционного стола, и у руля крупного бизнеса, и за штурвалом на бальсовом плоту. Как вы формулируете для себя понятие ответственности? Это тяжелое бремя или единственная истинная форма свободы для сильного человека?

Вы знаете, мне кажется, время Homo sapiens постепенно уступает место времени Homo Ludens – человека играющего. Нет-нет не потому, что мы стремительно глупеем. Хотя иногда новости заставляют усомниться и в этом.

Просто веками человек рождался практически с готовым сценарием. Сын короля готовился стать королём, сын купца – купцом, сын воина – воином. Даже жениха или невесту нередко выбирали заранее. Ответственность во многом состояла в том, чтобы достойно сыграть уже написанную для тебя роль.

Сегодня всё иначе. Мы получили невероятную свободу самим выбирать роли, менять их, начинать сначала. Но вместе со свободой получили и то, что мелким шрифтом написано внизу договора, — ответственность за последствия собственного выбора.

Поэтому я не воспринимаю ответственность как бремя. Для меня это правило игры: если сам взялся лечить пациента, строить клинику, идти в экспедицию или выходить в океан – странно потом искать того, кто во всём виноват.

Риск при этом тоже перестаёт быть романтическим «кто не рискует, тот не пьёт шампанского». Он становится частью игры. Просто желательно понимать правила до того, как сел за стол. Поэтому мне близок Homo Ludens. Мне нравится самому выбирать игру, но я согласен и оплачивать счёт. Хотя правила, признаюсь, читаю уже после начала партии.

БЛОК 6: Мировой масштаб и Тюменский якорь

Ваше имя давно вышло за рамки региона: мировые конгрессы, экспедиция Kon-Tiki II, цитируемые научные труды. Человек вашего масштаба мог бы комфортно жить и вести практику в любой столице мира. Почему вы сознательно остаетесь здесь и развиваете науку именно в Тюмени?

После слов «человек вашего масштаба» мне, конечно, хочется немедленно расправить плечи и сказать что-нибудь про малую родину, корни и зов сибирской земли.

Но я давно думаю несколько иначе: человек должен быть там, где он востребован. Идеей, проектом, другими людьми – тем, что без него либо не случится, либо случится иначе.

Сегодня я действительно развиваю науку, переходящую в практику, именно в Тюмени. Но не потому, что родился в роддоме № 3 и с тех пор боюсь далеко от него отходить. Просто здесь за десятилетия сложилось то, что необходимо для реализации моих идей: клиническая база, команда, лабораторные и технологические возможности, люди, которым я доверяю, и определённая свобода действий.

Поэтому для меня вопрос не «почему я не уехал?». Скорее – зачем мне уезжать оттуда, где получается делать то, что мне интересно?

А если однажды для следующего шага понадобится другая точка на карте – значит, появится другая точка. Корни ведь нужны не для того, чтобы стоять на месте. А для того, чтобы расти… Верно?

Что для вас Тюмень сегодня — просто точка на карте, где находится база, или нечто неизмеримо большее? Какая она для вас: тихая гавань, полигон для смелых идей или место силы, к которому вы мысленно возвращались даже посреди бушующего ночного Тихого океана?

В экспедиции Kon-Tiki II Тюмень действительно стала для меня точкой возврата – почти символом выживания. Когда ночью посреди Тихого океана вокруг тебя тысячи километров воды, понятие «дом» вдруг становится очень конкретным и желанным. Тогда я пообещал себе: если вернусь, напишу книгу и назову её «Путь домой». Вернулся. Написал.

Причём книга получилась не столько об океане, сколько о ценностях, к которым человек возвращается в критические моменты и которые, возможно, помогают ему вернуться физически.

Поэтому Тюмень для меня – конечно, больше, чем научная база или точка на карте моего рождения и становления. Наверное, это координата, относительно которой я понимаю, насколько далеко ушёл — и куда следует вернуться.

Ваша книга по следам тихоокеанской экспедиции называется «Путь домой». Что именно для вас этот «дом»? За какими тюменскими звуками, запахами, людьми или видами вы скучали сильнее всего, находясь за тысячи миль от цивилизации?

Говорят, не надо возвращаться в дом своего детства – будешь безнадёжно разочарован. Возможно. Потому что возвращаешься ты туда взрослым, а ждёшь, что дверь откроет твоё детство. Это утрата, которую невозможно восполнить – поэтому и больно.

Но мне гораздо страшнее другое: когда человек сам начинает вырезать из себя прошлое. Радостные моменты детства, глупости юности, людей, которых уже нет, места, которых уже нет. Как хирург отсекает то, что считает ненужным, но хирург ведь знает – важно не отсечь лишнего.

Поэтому мой «дом» – это не конкретное здание, запах или вид из окна. Это всё, что позволяет мне оставаться тем же человеком, несмотря на пройденное расстояние.

Поэтому из очень дальних путешествий особенно хочется не куда-нибудь, а обратно – в собственную жизнь, сегодня!

Если заглянуть не в резюме заслуженного врача, а в сердце Сергея Гольцова: что самое дорогое и сокровенное связывает вас с Тюменью? Старые улочки детства, память об учителях, лица спасенных пациентов или воздух сибирского соснового бора?

Особая атмосфера. У неё может быть много названий: родина, обитель, духовная колыбель, место силы, Alma Mater… Мы склонны давать имена тому, что трудно объяснить. Но суть, мне кажется, одна: это среда, которая когда-то сформировала структуру твоих ценностей.

Улицы меняются, дома сносят, учителя уходят, пациенты забывают докторов, а что-то всё равно остаётся внутри – интонации, запахи, привычки, представление о том, что хорошо и что плохо, что важно, а что совершенно не стоит твоего времени.

Это и есть моя Тюмень. Не декорация вокруг жизни, а один из её соавторов. Хотя зимой этот соавтор явно злоупотребляет творческой свободой.

Тюмень отмечает свое 440-летие. Если бы вам нужно было показать город иностранному коллеге или товарищу по экспедиции всего за один час, куда бы вы его привели, чтобы он сразу понял, почему вы так преданы этой земле?

О, классный пас! Я бы отвёл его в самое главное место – в центр мира. Не знаете, где он? Сейчас докажу. Самый большой континент – Евразия. Самая большая страна на нём – Россия. Самая большая область – Тюменская. Её столица — Тюмень. Главная и одна из самых протяжённых улиц города – улица Республики. А дом № 1 по улице Республики – это областной кожно-венерологический диспансер.

Какие ещё могут быть вопросы о местонахождении центра мира?

Тем более что я сам прожил там, учился, работал, аж четырнадцать лет. Опять, заметьте, наш толстовский цикл!

А ещё когда старинное здание диспансера ремонтировали, я ходил с молоточком и простукивал стены. Коллеги смеялись, а я был уверен, что в одном из первых капитальных зданий Тюмени просто обязан быть клад. И знаете что? Я его нашёл.

Точнее… нашёл место, где клад когда-то лежал. Сам клад кто-то успел спереть раньше меня.

Поэтому иностранного гостя я, несомненно, повёл бы на улицу Республики, 1. Во-первых, это центр мира. Во-вторых, у меня там осталось незавершённое дело.

Может, я всё-таки найду клад. А? :))

БЛОК 7: Генетический код, корни и характер

Масштаб человека закладывается задолго до того, как он получает признание. Расскажите о ваших родителях, о семье и корнях. Какие главные уроки, ценности или семейные предания сформировали вас как личность? Чему самому важному вас научили в детстве?
 

Ой, моё детство… Оно пришлось ещё на советское время, а вот взросление, как раз на те самые весёлые 90-е.

Вообще вся моя жизнь почему-то состоит из выбора, который мне так и не удаётся сделать окончательно. Хулиган или спортсмен во дворе? Спортсмен или врач в институте? Врач или учёный в профессии? А потом ещё откуда-то взялись предприниматель, фотограф, путешественник…

Разумеется, за всем этим стояли родители. Хотя до сих пор не понятно – в чём именно их вина.

Мама, имея два высших образования, всю жизнь проработала в торговле, а сегодня профессионально занимается пэчворком – искусством лоскутного шитья. Папа – инженер, мастер электроники. Помните Абдулова в фильме «Гений»? Вот это с него списана роль. От них мне и досталась странная смесь :)

Далее плавание, спортивные сборы по всему Советскому Союзу довольно рано показали мне, что мир значительно больше собственного двора. В итоге родители, сами того не подозревая, воспитали довольно неудобного ребёнка, которому ещё и всё время интересно, что находится дальше и как всё устроено. Судя по всему, до сих пор не прошло.

Сегодня вы сами отец и глава семьи. Какие ориентиры вы передаёте своим детям? Сложно ли воспитывать детей человеку с вашим масштабом требований к себе и к миру? Пытаетесь ли вы разглядеть в них продолжение своей неукротимой энергии?

Знаете, так иногда бывает, но в нашей семье, которой в следующем году исполнится 25 лет, собственных детей пока не завелось. Но мы с женой оба врачи и как-то решили, что те 516 детей, рождённых методом ЭКО в нашей клинике, в какой-то мере тоже наши дети. :). Получается, что продолжение человека – это не обязательно его генетическая копия.

Конечно, на родительские собрания нас не зовут, алименты тоже пока никто не требует – и, пожалуй, это оптимальный формат многодетности. :)

А если серьёзно, видеть этих детей спустя годы – совершенно особенное чувство. Сижу однажды на приёме. Заходит парень подросткового возраста, который легко определяется по прыщам на лице. Осматриваю, рассказываю, назначаю лечение. И вдруг он совершенно буднично говорит:

— А вы знаете, доктор, я ведь NEO-жемчужинка.

Я чуть со стула не упал.

Когда-то мы придумали программу «NEO-жемчужинка», в которой дети, родившиеся благодаря ЭКО в нашей клинике, получают специальную карту и обслуживаются у нас приоритетно.

И вот передо мной сидит результат всей этой длинной цепочки событий: когда-то — сперматозоид и яйцеклетка в пробирке NEO, потом долгожданный ребёнок, а теперь замечательный парень, который пришёл ко мне со своими подростковыми прыщами. Прыщи мы, кстати, довольно быстро вылечили.

Сегодняшний мир часто воспитывает инфантильность, но ваш путь — это история про невероятную стойкость. Как воспитать в себе этот железный внутренний стержень с самого детства, чтобы идти вперед и никогда не сдаваться?

Ой, насчёт «железного внутреннего стержня» я бы не торопился. Да и, как говорится, хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах. Мне кажется, людьми вообще движут разные вещи. Одному хочется построить дом и растить детей, другому – написать книгу или картину, третьему непременно нужно посмотреть, что там за горизонтом. И ни один из этих путей не делает человека сильнее или слабее другого.

Меня всегда притягивало неизвестное. Не столько опасность сама по себе, сколько возможность проверить: а что будет со мной в другой среде, среди других людей, в обстоятельствах, к которым я совершенно не готов?

Поэтому я больше верю не в стойкость, а в мечту. Мечта – удивительный магнит: сначала кажется совершенно несбыточной, а потом вокруг неё каким-то образом начинают собираться люди, обстоятельства, возможности – и постепенно появляется фарватер. И вот тут нужна стойкость следовать ему.

А дальше со мной происходит как в поговорке: кошка скребёт на свой хребет. Только кошка – это я. Стоит жизни немного успокоиться, как я обязательно нахожу себе либо новую научную проблему, либо соревнования, либо экспедицию куда-нибудь, откуда потом ещё надо суметь вернуться. Так что, возможно, мой секрет стойкости довольно прост: я не умею долго жить без приключений на собственную голову.

В чём кроется секрет вашей неутомимой энергии, поразительной трудоспособности и неиссякаемого оптимизма? Где находится тот самый внутренний реактор, который подзаряжает вас, когда физические силы на исходе?

Ну, у меня на этот счёт есть своя теория. Мне кажется, Творец берёт хорошие, покладистые кисти и пишет ими то, что задумал. А иногда берёт какую-нибудь лохматую, торчащую во все стороны и совершенно несуразную – просто чтобы самому посмотреть, что из этого получится.

Вот я, подозреваю, как раз и есть такая кисть. Меня постоянно куда-то заносит: то в клеточную биологию, то в бизнес, то в океан на бальсовом плоту, то обратно в большой спорт после тридцатилетнего перерыва.

Никакого внутреннего реактора я в себе не обнаруживаю. Просто мне ужасно интересно, что получится следующим мазком. Кисть-то, как видите, пока не засохла.

У вас есть редкий дар — умение видеть любую проблему целиком, системно и масштабно, не увязая в мелких деталях. Как научиться так мыслить? Масштабное мышление — это врождённый талант, дар Бога или навык, который можно и нужно тренировать ежедневно?

Я бы не называл это даром. Это навык. Он приобретается, шлифуется, оттачивается. Но, кроме точильного камня нужен ещё и хороший точильщик.

Для меня таким человеком стал профессор Андрей Георгиевич Теслинов. Именно он открыл мне концептологию, но не как красивое жонглирование большими идеями, а как способ мыслить предельно точно: видеть систему, связи между её частями и не путать главное с тем, что просто громко лежит на поверхности.

Хотя насчёт «не увязать в мелких деталях» вы мне льстите. Я регулярно в них увязаю. Просто за годы научился выбираться из их дебрей и даже приносить оттуда что-нибудь полезное.

Так что масштабное мышление тренируется. Главное – найти своего точильщика. И периодически соглашаться с мыслью, что затупить ты тоже умеешь.

Что сегодня способно искренне восхитить Сергея Гольцова, а что — никогда не оставит равнодушным? Какие явления или поступки людей зажигают вас, а какие вызывают абсолютное внутреннее неприятие?

Я совершенно очарован идеями русского космизма. Вернадский, Шкловский, Кузнецов, Никаноров… Когда перечисляю эти фамилии, мне даже сидеть становится как-то неловко. Хочется встать из уважения к масштабу этих личностей и вопросов, которые они себе позволяли задавать.

Меня вообще восхищают люди, которым тесно внутри очевидного. Которые смотрят на привычный мир и вдруг спрашивают: «А почему, собственно, должно быть именно так?»

Поэтому я очень хочу дожить до времени, когда человечество построит лифт на Луну, освоит лазерные паруса для нашей планеты и начнёт всерьёз рассматривать Вселенную не как красивый потолок над головой, а как пространство для дальнейшего движения.

А там, глядишь, доберёмся поближе к большой чёрной дыре, где для наблюдателя наше время начнёт идти медленнее и, возможно появится ощущение, что на всё задуманное его хватает.

Что вызывает неприятие? Наверное, противоположное – добровольное нежелание смотреть дальше уже известного. Вселенная огромна. Обидно прожить жизнь, разглядывая собственные тапочки.

БЛОК 8: Взгляд за горизонт (Вместо эпилога)

Вы уже добились признания мирового уровня, создали уникальные продукты, переплыли океан. Но по меркам большой науки вы еще молоды. Какой ваш следующий личный «космос»? Какую вершину вы наметили для себя теперь?

Да, вы правы в последнем: мой собственный космос у меня уже есть и это – фенотипическая дерматология. Мне очень хочется увидеть не только теорию, статьи, патенты или книгу, но и её практическую реализацию – тот момент, когда мы сможем посмотреть на конкретного пациента уже не только через диагноз и клинические проявления, а через фенотипы его клеток, их взаимодействия и на основании этого действительно индивидуально выбрать ему лечение.

Вот если я увижу, что это работает в повседневной медицине, тогда смогу сказать: пожалуй, всё это (включая саму мою жизнь) было не зря. Проблема только одна: между появлением научной идеи и её воплощением проходят годы, иногда десятилетия, а бывает, что человечество вообще думает несколько веков.

Поэтому сейчас у меня есть одна важная научная задача — научиться совсем не спать. Пока результаты исследований неудовлетворительные. Но я не теряю надежды :)

Если оглянуться на пройденный путь: о чём из сделанного (или, наоборот, не сделанного) вы искренне жалеете? И напротив — что является вашей главной, безусловной гордостью?

Ну и вопросики у вас… Конечно, я о многом жалею. Где-то ошибся, где-то не успел, кому-то не сказал важного, а кому-то лишнего, где-то слишком долго сомневался, а где-то, наоборот, совершенно напрасно был уверен в своей правоте. Но заниматься капитальным ремонтом прошлого – занятие довольно бессмысленное. Тем более что неизвестно, кем бы я стал, исправив все свои ошибки.

А вот если говорить о безусловной гордости… Наверное, я горжусь тем, что не пасовал перед вызовами.

Мне бывало страшно. Я сомневался. Ошибался. Иногда получал по голове – и от людей, и от друзей, и от обстоятельств, и от собственных решений. Но если считал что-то действительно важным, старался не отступать только потому, что стало трудно. Поэтому горжусь я не тем, сколько всего сделал, а тем, сколько раз после неудачи всё-таки решил попробовать ещё раз.

Хотя мои близкие наверняка назвали бы это не стойкостью, а патологическим упрямством, неизменно добавив:

— Ну он же Телец…

И, полагаю, у них есть на это основания. :)

Если бы у вас была возможность вернуться в прошлое и изменить одно-единственное решение в своей жизни — что бы это было? Или вы из тех людей, кто принимает своё прошлое тотально, понимая, что даже ошибки были необходимым топливом для роста?

Помните, в начале интервью я рассказывал, как умудрился одновременно поступить и в медицинский институт, и на факультет физической культуры в университет? А потом, назло маме, забрал документы из университета: дескать, всё, со спортом покончено – буду врачом.

Вот это решение я, пожалуй, и изменил бы, оставив документы и там, и там. И попробовал бы учиться одновременно. Потому что сейчас понимаю: в семнадцать лет мне почему-то казалось, что жизнь требует выбрать что-то одно — или спорт, или медицина. А оказалось, она гораздо интереснее устроена и союз «или» очень часто можно заменить союзом «и».

Глядишь, стал бы спортивным врачом. И профессия прекрасная, и спорт рядом, и с командой по миру можно ездить. Вполне подходящая для меня биография.

Хотя, зная себя, подозреваю, что через некоторое время к спортивной медицине всё равно добавилась бы наука, потом ещё что-нибудь и… Остапа понесло.

Так что не уверен, что исправление прошлого сильно бы меня спасло.

Сентябрь 2026 года, Тюмень